April 11th, 2008

смотрящий в осень, котенок

Случай из жизни

Вызывает прессованный секретарь Самого и спрашивает:
- Ты за большевиков или за коммунистов за нас или против нас?
Ридактар тоскует.
- Я за Интернационал,
- Нет, ты скажи, ты моська, которая лает из подворотни, или хочешь по честному, один на один?
- Я...
- Нет, моська или по честному?
- Не моська.
- Значит, хочешь по честному?
- Не хочу.
- А что хочешь?
- Хочу быть не за вас. Но и не против вас.
- Так не бывает
- Бывает.
- Тогда мы тебя уволим.
- Не уволите. Потому что тогда я буду против вас.
Прессованный секретарь думает.
- Хрен с тобой, будь.
"Вот гад", - подумал прессованный секретарь
"Вот гад", - подумал ридактар.
Неделю ридактар ждал, что его уволят. Но его не уволили.
Его по-прежнему вызывает прессованный секретарь и спрашивает, моська он, или хочет по честному.
смотрящий в осень, котенок

(no subject)

Старый Пшигнев очень не любил Страну. Мало сказать, не любил. Он ее ненавидел. Если было что-то, что он ненавидел сильнее Страны, так это та же Страна, нарисованная на мировой карте. Каждое утро он начинал с того, что оплевывал ее гнусный профиль на глобусе. Профиль был до неприличия большим, и к концу оплёвывания Пшигнев порядком уставал. Так что плевки по глобусу стали со временем для него чем-то вроде утренней физзарядки.
Надо сказать, что Страна ему отвечала взаимностью. «В прошлом году мы засеяли поле кукурузы. Всё пожрал проклятый Пшигнев, - бывало, объясняли на собраниях (это был такой вид культурно-массового отдыха в Стране) председатели колхозов, - В этом году мы засеем два поля. Не хай этот Пшигнев подавится». Председателю не все в колхозе верили, тем не менее Пшигневу регулярно икалось.
Однако безвластному, безвредному, но безмерно тщеславному Пшигневу такое внимание к его собственной персоне нисколько не льстило (разве что, в глубине души). Он смотрел на Страну, неприлично раскинувшуюся на глобусе, и шипел:«Ничего, ничего. Я тебя победю. Вернее, мы победим»
Это «мы» располагалось за океаном, где, собственно, и жил Пшигнев. «Империя добра и свободы. Нет! Империя свободы и добра», - думал он, записывая очередной План распространения Светлого будущего по всему миру. Светлое будущее обещали и в Стране, но Пшигнев-то знал, что это злостные враки. На самом деле Страна хочет расползтись по всему глобусу, испортив, таким образом, всё утро Пшигневу изнурительными физическими нагрузками
- Ты, вражина, думаешь, мы тебя танками возьмем или самолетами? – тирански улыбаясь, говорил Пшигнев нарисованной на глобусе Стране, - Нет! Мы тебя добродетелью победим. Добродетелью и благолепием. Благолепием и добродетелью. Так победим, что ты вовек забудешь, как по глобусу расползаться.
И дополнил План новыми ценными замечаниями
Закончив очередной План, Пшигнев складывал его в стопку на столе, ибо никому в заокеанском Царстве свободы и добродетели планы Пшигнева были неинтересны.
Правда, один раз, вняв настойчивым уговорам Пшигнева, его План все-таки попробовали реализовать. Но вышла какая-то фигня. Страну добродетелью не сокрушили, зато на юге, среди пустынь и нефтяных скважин, сами того не желая, развели каких-то вредных зверьков. Наверное, это неизбежный побочный эффект Планов распространения Светлого будущего.
Стопка на столе всё росла и росла.
А потом что-то произошло. Может быть (этой точки зрения придерживался Пшигнев) благолепие и добродетель оказались-таки сильнее Страны, может быть (так считали в Стране) кукурузу кто-то сожрал совсем, но Страна постепенно стала уменьшаться в размерах, скукоживаясь, как кожура очищенного апельсина.
Год-два Пшигнев прыгал от счастья. Затем, присматриваясь к глобусу и находя что Страна по-прежнему неприлично велика, стал требовать от всех и вся скукожить Страну окончательно, до полного ничтожества, попутно объясняя, что в ничтожестве этом и заключается добродетель.
- Да поймите же! – кричал Пшигнев – Надо полностью удобродетелить эту Страну, чтоб ее вообще не осталось. Иначе она опять расползется («и я замучаюсь оплевывать глобус» - думал, однако, не говорил вслух Пшигнев)
Но его никто не слушал. Как оказалось, напрасно.
Нет, Страна не расползлась (ей было совершенно не до этого), но скукоживаться перестала. К власти пришли былые председатели колхозов и скоро Страна опять вспомнила о Пшигневе. Только если раньше он жрал кукурузу на полях, то теперь (это Страна быстро выучила) он еще и приспособился устраивать оранжевые революции, сочинять кошмарно великие шахматные доски и творить такие гадости, в сравнении с которыми меркли и АО МММ, и «Дом-2» «А я вам говорил!» - шипел Пшигнев, ожидая, что теперь-то за Страну возьмутся и все-таки уконтропупят добродетелью. Но к его негодованию, Ковбой Жора (он правил в Империи добра) обратился не на восток, а на юг, где зверьки вконец распоясались.
«Ты дурак!» - писал Жоре в гневных статьях Пшигнев, подкрепляя эту нехитрую мысль ссылками на Рузвельта и Маккиавели.
Но его опять никто не слушал, а некоторые даже ехидно напоминали, что зверьков развелось немерено не без помощи Пшигнева. Были, правда, и те, кто пытался ему объяснить, что в Стране уже давно никто не хочет расползаться. Все хотят замков на Лазурном берегу, а те, кто пугает великими шахматными досками – в первую очередь.
Но эти речи уже не слушал сам Пшигнев.
Как-то раз он забрался на большую трибуну и сказал всю правду-матку Ковбою Жоре и заокеанскому Царству свободы.
-Ты! – закричал Пшигнев, непонятно к кому из двух адресатов обращаясь, - Да я для тебя! А ты! А ты для меня! Страна! Она же! Да я! Да их! Свиньи вы, а не верноподданные Империи свободы. Свиньи. Pigs, вот и всё!
И ушел в слезах.
Ковбою Жоре стало жаль старика. Он прихватил конфетку и пошел искать Пшигнева.
Пшигнев стоял в углу и рыдал.
-Кто тебя обидел, хороший мой? – ласково сказал ему Жора.
-Ты! – плача, ответил Пшигнев.
-Ну-ну-ну, успокойся, - сказал Жора и вытер ему старческие слезки, - Уконтропупим мы Страну добродетелью. Потом. Как-нибудь.
-Честно?
-Когда я врал? – Жора поглядел на него своими честными умными глазами.
«Всегда», - хотел было сказать Пшигнев, но не сказал. Уж больно ему хотелось верить в слова Жоры. Он только робко спросил:
- Со мной?
- Без тебя.
- Ну и ладно, - Пшигнев вытер заплаканный нос.
- Конфетку хочешь? – спросил Жора.
- Не хочу, - ответил Пшигнев и насупился.