В 1989 году не хотелось верить, что мы можем с соседями поругаться, с грузинами. До последнего не верилось. Вообще, сколько себя помню, не было разделения по национальному признаку – грузины, осетины. Всегда считалось неприличным говорить о национальности. А когда пошли первые убитые – знаешь, было ощущение, что все играют в войну. В казаки-разбойники. Во вторую войну этого ощущения уже не было. Может быть, тогда это было, потому что был Советский Союз, и нам всем очень хотелось, чтобы центр навел порядок. Казалось, будет какой-то момент, и кто-то приедет, топнет ногой и все прекратится…

… Утром рано мама меня разбудила и сказала, что очень много машин въезжает в город. Я встала, посмотрела в окно (мы как раз в центре жили, на улице Тельмана рядом с парламентским домом), и действительно увидела, что какая-то огромная, нескончаемая колонна, автобусов пятьдесят, въехала в город. Из машин выходили странные люди с автоматами. Помню, меня особенно поразили собаки: там с некоторыми были собаки, овчарки, их было очень много. Все это вызывало какие-то ассоциации с фильмами о войне.
Мы тогда не поняли ничего, открыли дверь, соседка одновременно с нами открыла дверь. Мы так стали друг друга спрашивать, что это вообще может быть? Может, в милицию надо позвонить? Действительно, начали звонить в милицию – а там грузины снимают трубку….

….Когда я пришла на работу (на осетинское республиканское радио), там почти никого не было. Дикторы отказались выходить на работу, поэтому некому было зачитывать обращение, которое написал редактор радио Шамиль Гуккаев. Один из дикторов прямо сказал, что не будет ничего читать, потому что это все закончится, советская власть окрепнет, бардак прекратится, и его посадят. Текст обращения дали мне. Я его отбарабанила своим тонким голоском – про грузинских фашистов, про то, что война началась, что все должны стать на защиту Родины – на осетинском, русском, грузинском: у меня в школе по грузинскому пятерка была….

….Я увидела людей, они неслись в рассыпную, что-то кричали (я не могла понять, что). И на углу Исаака и Ленина я увидела какую-то необычную машину, похожую на трактор - в то же время это не трактор был. Я остановилась от неожиданности, начала смотреть, и услышала, что кто-то кричит: «прячься, беги, беги, прячься». А я смотрела на машину и не могла понять, что это такое. Потом в какой-то момент начала соображать, что это что-то военное, потому что там была пушка, которая водила по мне - вот так. Ну, я смогла наконец пересилить страх…. Даже не страх, было какое-то оцепенение. Я попятилась назад, к двухэтажному магазину, я попыталась его ногой открыть, пяткой – дверь не открывалась. Я встала лицом к этой машине: думаю, если начнут стрелять – быстренько упаду. Вдруг успею раньше, чем пуля меня нагонит. А машина поехала вниз. Оказалось, что это просто грузинская БМП, она заблудилась….

…В первые дни много было нелепых советов. Например, все друг друга предупреждали: не надо ходить перекрестками, потому что они простреливаются. Можно подумать, остальные места не простреливаются. К стрельбе нельзя привыкнуть. Когда я попала под перестрелку (это как раз было в первый день), и меня дернули за рукав, чтобы я упала на землю, у меня первая мысль была: как это я, в чистом пальто буду падать на эту грязную землю? Потом уже понимаешь, что это какие-то глупые и смешные мысли были…

….Потом была оккупация города в течении месяца. Часть города была оккупирована, часть нет. Я была у своих друзей, потому что мне негде было жить. Наш дом находился в оккупации, мама боялась, что со мной что-то произойдет. Я была у своей подруги. Потом у военных в вертолетном городке, где мои друзья. Единственно, у моих друзей был телевизор, у них был свет, у нас не было света в городе. Они переживали из-за меня. Из-за меня они даже телевизор не смотрели, боялись, что я буду нервничать. Это была замечательная семья Евсеевых….

… В 1992 году каждый вечер шел обстрел города, снаряды, погибали люди. Но я запомнила один день, когда я зашла в больницу. В приемном покое никого не было. Там штабелями лежали молодые ребята. Стояла тетенька и их обмывала. Смерть пахла сыростью и солью. Я пять лет не могла избавиться от этого запаха…

Tags: Это было

Однажды я познакомился с художником Геннадием Добровым. Человек он, мягко говоря, не от мира сего, но в отличие от буйного батюшки, социально не опасен. Весь мрак своей души он воплотил в картины (они по-настоящему шокируют, но не о них речь). В поисках сюжетов Добров обошел массу очень…гм… необычных мест, в том числе, несколько раз побывал в воюющем Афганистане.
Находясь там, почти каждый день писал письма жене, которые трогательно начинались со слов «Привет, малыш» (малышу – за шестьдесят, Доброву – около семидесяти). Получился дневник, по-моему, весьма интересный. Отрывки из него я литературно обработал и опубликовал семь лет назад в ныне покойной газете «Московские новости». Думаю, не будет ничего предосудительного, если я размещу опубликованный текст в своем ЖЖ.

Специальных пояснений к этому дневнику, думаю, не требуется. Разве что, некоторые (точнее, два) пояснения по персоналиям.
Бурхануддин Раббани – президент Афганистана после 1992 года.
Ахмад-Шах Масуд – пожалуй, самый известный афганский полевой командир времен войны с нашими. Начал воевать за создание исламского государства еще в середине семидесятых. Убит, вероятно талибами, через месяц, после того, как Добров закончил его портрет.
_____________________________________________________________________________
Поезд
Поезд Москва-Душанбе 4-9 марта 2001
Привет, малыш! Пишу тебе из самого странного в мире поезда. Снаружи ты его уже видела, внутри он еще более экзотичен. Сказать что в вагоне пахнет мочой, значит ничего не сказать. Такое впечатление, что мочились прямо под скамейку или внутрь ящика для вещей. Реакция пассажиров одинаковая: вначале все возмущаются, потом смеются.
Меня предупредили, чтобы я не смотрел в окно - могут бросить камень, но как тут не смотреть? Ничего не видел красивее солнца, спускающегося за горизонт, когда мы подъезжали к прикаспийским степям. Я нашел отличное место для обзора. Правда, оно было у туалета, но это не важно: во всем вагоне воняет одинаково.
На всех остановках поезд штурмовали торговцы. Они врывались в вагоны, сметая все на своем пути, поливая отборным матом проводников и своих конкурентов, и предлагали абсолютно всё: от сосисок до ковров. Орут торговцы, орут проводники, орут покупатели, не переставая гремит музыка - казахская, туркменская, таджикская. В общем, восточный базар со всем своим шумом, гвалтом и огромными деньгами, которые вдруг оказались у всех пассажиров нашего вагона.
Проводники тоже делают свой бизнес - на безбилетниках. Ими набивают и полки, и пространство между полками, и тамбуры. Люди спят, едят, пьют и даже моются прямо на мешках и баулах. "А что делать? - сказал мне пожилой проводник, - 8 месяцев я не получаю зарплату. Не с голоду же помирать?"
У казахской границы поезд преобразился, как по мановению волшебной палочки.
Вагоны вдруг стали почти пустыми и даже немного чистыми. Совместными усилиями проводникам удалось вытеснить всех торговцев - даже отчаянных казахских красавиц, неизменных инициаторов и победительниц всех вагонных драк и свалок. Начиналась первая таможенная проверка.
Проверок было много: на каждой границе. Нас проверяли и днем, и ночью - видимо, таможенникам и пограничникам тоже не платят зарплату по восемь месяцев. Меня никогда не трогали: по мне было видно, что денег у меня нет. А всем остальным доставалось. Иногда не только перетряхивали сумки, но и устраивали личный обыск, никогда, впрочем, не проверяя верхние, нижние и средние полки, где обычно провозят контрабандные товары и наркотики. Тем не менее, люди таможенников боялись и всегда держали деньги наготове, чтобы вовремя откупиться.
Надо сказать, что атмосфера в вагоне была дружной. Мы как-то привыкли вместе преодолевать трудности. Когда где-то в Казахстане наше окно - единственное целое на нашей стороне вагона - разбили камнем, мы даже делились друг с другом одеялами. Хотя от холода они не спасали, всем было приятно - даже трем братьям таджикам, без документов, без денег, но со справками из Бутырок об освобождении, поочередно прятавшимся от пограничников в горе одеял на третьей полке.


( Остальное под катом )

Tags: Это было

24.1.44 г.

Ленька, дружище!

Только что получил твой «гром среди ясного неба». Не ждал твоего письма, но обрадовался здорово. Спасибо, дружище. Как всё-таки приятно вспомнить старину, старую компанию, как мы вместе распивали шампанское после окончания школы. Помнишь? Отпишу немного о себе. Старший л-нт, к-р стр. роты. Медаль «За Отвагу». С 15 августа 43 года и почти беспрерывно на передовой. Не знаю, как до сих пор уцелел. Видно, уж ахнет, так ахнет сразу. Много пришлось повидать, и еще больше пережить. Сильно изменился. От старого Шурки почти ничего не осталось, кроме весёлости. Сейчас небольшая передышка. Не сегодня, так завтра снова под грохот. Получил письмо от Томы. Пишет, что Витька рубает из «Катюши». Сашка-армянин плавает на ДВ, Ванька, видишь, артиллерия, ты тоже ударился в технику. Один, видно, я – пехота-матушка. Достаётся ей, бедняге. Жду своей очереди: или туда, или сюда. Без конца не может продолжаться без перемен, особенно «в матушке».
Пиши, если что знаешь, о наших хлопцах.
Крепко-крепко жму лапу, Лёнчик! Шурка.


2.12.44 г.

Дорогой Вилли!

Даже не помню, дорогой друг, когда писал тебе в последний раз. Но тогда я точно был не в таком положении как сейчас.
Да, Вилли, и мне пришлось откусить от кислого яблока, которым ты давишься уже многие годы. Извини, пожалуйста, за моё молчание, но где я только не побывал за короткое время! К сожалению, не могу тебе описать всё, как было и как есть, потому что тогда я и до утра не закончу. Напишу лишь немножко.
Сначала я попал в Майсен, в отделение наблюдения, через четыре недели был переведён в Лустини, то есть к авиадесантникам. Ну, я тебе скажу, это такая жопа! Первые восемь дней мы провели в лошадиных стойлах и обед ели из жестянок – в общем, замечательно! Хуже, чем в Польше. Но, правда, скоро начались учения с караульной службой. Это было здорово, и мы не знали никаких трудностей. Вот только одно было чертовски скверным – еда. Мягко говоря, довольно убогая для защитников родины. Но и эти проблемы я для себя решил – обменивал сигареты на жратву. Конечно, я иногда оставался без курева, но зато мне было что положить в желудок. И всё равно, со времени призыва я сбросил восемь килограммов!
Потом был переведен во вторую маршевую роту, где была невообразимая неразбериха. Мы ничего там не делали, только чистили картошку и рыли окопы. Это тоже продолжалось недолго – выяснилось, что меня снова переводят, на сей раз в Ребг. На этом дело не остановилось, и через несколько дней я очутился в Лебау. Последняя поездка была необыкновенно милой, к сожалению, не могу тебе описать. В Лебау я писарем, и тоже, наверное, ненадолго.
Напиши, дорогой Вилли, ответ поскорее, не заставляй меня ждать письма так же долго, как пришлось тебе. Шлю сердечные приветы, надеюсь, скоро отпраздновать нашу встречу.

4.4.44 (орфография письма сохранена)
Здравствуй, Женя!
Сидел, сидел вечером и подумал написать тебе. Какого чорта ты мне ничего не пишешь. Тут без писем прямо хоть вешейся, не знаешь ничего, как у вас там жизнь в Питере, как живете вы. Тут я уже всех своих друзей потерял, того «того» а этого ранили. Я то целый пока, ну а это довольно недолго будет продолжаться, где нибудь – да и зацепит. Ну ладно об этом. Надоело уже. Пиши Женя о всех новостях. Дай Лерке мой адрес, а ее пришли мне. Пускай она хоть пишет. Ну все. Целуй Маму. С приветом Борис Гр.


18.01.43
Дорогая Эрика!
Хотел написать тебе раньше, чем получу почту. Но от этого я только не сплю ночами. Не могу смириться с тем, что после того, как нам так долго было хорошо, ты опять начинаешь всю эту дрянь. Я радовался отпуску – теперь его не будет и это очень хорошо, потому что у меня совсем пропало желание ехать домой. Хочется навсегда остаться здесь, в России, ведь на Родине у меня нет больше радости. Не могу понять тебя. У нас были такие замечательные планы, а ты снова всё перечеркнула. Ты заставляешь меня переживать. Эльфрида забрала все деньги из банка, не осталось ни одного пфенинга, я полностью отчаялся. Неужели я это заслужил? И без того находишься уже так глубоко в дерьме, что рвешь на себе волосы. Я гнию здесь заживо, а вы еще добиваете морально. В общем, с Богом. Как же, все-таки, нас, солдат, обманывают…
Привет всем. Гюнтер.


26.4.42
С красноармейским приветом.
Добрый день!
Здравствуй, мама и Валя. Шлю я вам свой красноармейский привет и желаю всего хорошего в вашей дальнейшей жизни. Мама прости что я все время не писал писем потому что не было время.
Мама я сейчас служу в Красной Армии с декабря м-ца – пошел добровольцем. Ну живу пока ничего не знаю как будет дальше, надеюсь будет еще лучше. Мама об отце я ничего не знаю где он. И что делает Юрий я тоже не знаю. Если у вас есть ихний адрес то пришлите его мне.
Мама напиши как ты живешь только не задерживай ответ. А когда разобьем гитлеровских собак тогда будем жить опять одной семьей. Мама ну пока до свидания остаюсь жив и здоров ваш сын Виктор
18.12.42 (тому же адресату)
Тов. Свитченко И.А. сообщаю вам, что ваш сын Поздняков Виктор Михайлович - погиб 8 декабря с/г на Ленинградском фронте, при выполнении боевого задания. 10-го декабря его труп был доставлен в часть, а 12 декабря похоронен на Пискаревском кладбище.
Убит ружейным выстрелом в голову.
Раньше сообщить не могли за отсутствием вашего адреса и коковой лиш узнали с получением настоящей открытки
зам. политрука. Подпись.


6-7 января 1943 года
Часами ожидаем переклички. Мне удалось нарисовать картину. Может быть, ты отгадаешь по ней при каких обстоятельствах она рождалась. Частично днем, частично ночью, в перерывах между врачеванием, боями, бомбами, между всей (по-моему, не только внешней, но и внутренней) неразберихой. Я хотел продолжить работу и вдруг перекличка. Прибыли наши "Юнкерсы". В. пишет сегодня о сталинградском котле, который открыт для нас только сверху. Да, спасение души и тела приходит с неба.
Мне долго удавалось внутренне не сдаваться и не поддаваться страшным сомнениям. Но нет больше никаких земных надежд, перед глазами реальная смерть или ужас плена. Мы осознаем что с произошло. Первоначальные надежды на скорый конец рассеялись. Терпеть еще долго. Мы глубоко вкопались в землю, которую бесконечно любим. Все остальное, знаю, зависит от воли судьбы. Ты не представляешь, как много значит такое страшное время для человеческой жизни. Этот экзамен должен стать для нас благословением.


14.01.43 г. Россия
Моя любимая, хорошая Кати!
Каждый день с нетерпением жду от тебя писем, но нет вообще никакой почты. Я очень беспокоюсь. Не хочу верить в то, что с тобой что-то может случиться, достаточно что столько выпадает на мою долю - судьба не может обоих наказывать так жестоко.
Не понимаю, почему мы должны участвовать в этой бойне, никто уже не верит в успех. Самое время, чтобы фюрер нам помог. Сейчас почти так же холодно, как было прошлой зимой. Да, Кати. Если мы выберемся из этого ада здоровыми, то будем считать, что начинаем жить заново. Я понимаю, я причиняю тебе дикую боль, но хоть раз напишу правду, ты должна знать, что здесь происходит.
Кати, война очень страшна: как всякий солдат, я должен мужественно переносить испытания, и до сих пор я молчал, но терпеть это невозможно. Если так случится, что ты долго не будешь получать почты, постарайся не думать о плохом... Давай будем вместе надеятся на лучшее. Я могу быть всего лишь легко ранен, но у тебя не будет никаких известий и разъяснений.
Так что, моя любимая Кати, не вешай голову, жди меня и все будет хорошо.

Дорогая Таня! 24 фев. 1942.
По всей вероятности, когда ты получишь это письмо, меня уже не будет в живых. Крайне неприятно быть "пропавшим без вести". Поэтому коротко о том, что произошло со мной с тех пор, как ты получила от меня последнее письмо. По некоторым причинам я не мог говорить о многом подробно - извини. 14 октября я попал в плен. Ты, разумеется, понимаешь разницу между выражениями "попасть в плен" и "сдаться в плен". До сих пор не могу себя упрекнуть, что вел себя в боях не так, как следует вести. Вскоре я бежал из лагеря и после неудачной попытки перейти фронт снова оказался в лагере. Мои похождения довольно любопытны, но вспоминать их невесело. Едва не каждый день был для меня днем борьбы и разочарований. Я жив до сих пор, т.е. до 24 февраля 1942 года. Это странно, и, признаюсь, нисколько меня не радует, хотя совесть моя чиста, я более или менее сыт и пр. Очень грустно быть далеко от близких и дорогих тебе людей, иметь крайне мало надежды увидеть их снова.
Мое положение есть положение зверя в московском зоопарке. Есть звери в клетках и есть звери в т.н. «естественных вольерах», т.е. в тех же клетках, но без прутьев и несколько больших размеров. Представь себе теперь, что зверь решит бежать из такого «вольера» домой в родную Африку. Много ли у него надежды? Разумна ли такая попытка? Но я все же решил попытаться. Кстати, это для меня единственный путь к спасению. Итак, у меня мало надежды увидеть вас, т.е. тебя, мать и друзей. «Не хочется думать о смерти». Кстати, я теперь гораздо лучшего мнения о себе, чем прежде. И, кажется, готов в герои романа. Шутить горько. Я должен закончить это письмо-завещание.
Помните, что я до последней минуты жизни любил вас и желаю вам счастья!
Таня! Единственное, чего я хочу от тебя – не увлекайся верности памяти мертвеца. Будь счастлива и помоги моей матери. Привет ребятам. Крепко обнимаю. Борис.

Адрес:
Москва. Шмидтовский проезд, д.8, корпус 1 кв. 42. Т.П. Покровской или кому-нибудь из соседей.

Приписка:
2/11 року. Здравствуйте, хто получить оце письмо пропишите мини пару слiв чи ви вид оцеи людины получили письма. Ще в 42 роцю оця людына була в сели Чутiвцы (не разборчиво) зустрила на вулыцi i забрала до дому вiн був у мене 3 днi. Я йому постiрала попирипарювала всьо його одеже i вiн написав оце пicьмо i дуже мине просив щоб я його пирислала як можна буде по оцьому адресу, вiн мав наметi пробратися до красних ну хто зна як йому вдалось надасть в його потiшествii чи вiн жив чи нi
Кайда Настя Петровна

Tags: Это было